Евгений Борисович Окс (1899 — 1968) Трубниковский переулок. 1933. (Собрание государственного историко-художественного музея «Новый Иерусалим»).

В эти майские дни жители покидают город, и Москва становится малолюдна, местами почти пустынна, на первый план выходят старые улицы, старые кварталы, старые дома, в которых не больше двадцати квартир, и все знают друг друга.

Возвращается старое искусство, ощущение времени, истории, живая культура возвращается всей громадой памяти, опыта, знаний, чувств, всем мужеством и стойкостью человечности. Мы идём навстречу большим русским праздникам — Празднику Воскресения и Дню Победы, великому дню. Мы возвращаемся к утверждению идеи победы над смертью, величайшей мысли, из которой постоянно возрождается русская культура.

«Сон, который приснился в эту ночь Маргарите, был действительно необычен. …

Приснилась неизвестная Маргарите местность — безнадёжная, унылая, под пасмурным небом ранней весны. Приснилось это клочковатое бегущее серенькое небо, а под ним беззвучная стая грачей. Какой-то корявый мостик. Под ним мутная весенняя речонка, безрадостные, нищенские полуголые деревья, одинокая осина»…

М.Б. «М. и М.»

Ростислав Николаевич Барто (1902 — 1974) Весеннее небо. (Дождливый день). 1953

В Москве сегодня было плюс двадцать два градуса. Тюльпаны. Вот и лето пришло. Почти лето. Почти пришло.

Эту работу в ряду других произведений В.М.Ходасевич можно увидеть на выставке «Москвичка» в Музее Москвы.

Валентина Михайловна Ходасевич (1894 — 1970). Эскиз обложки журнала «Искусство одеваться». 1929

Александр Александрович Дейнека (1899 — 1969). Футбол. 1924

Александр Дейнека:

«В двадцать четвёртом году я впервые выставлялся. Писал футбол. Игру любил, знал её, как тысячи моих сверстников, как десятки тысяч взволнованных зрителей. Игра каждый день наталкивала меня на желание написать картину. Наделал десятки рисунков и, набрасывая один из многих неудачных эскизов, я обнаружил — эскиз не укладывается в композиционные нормы знакомых картин.

Я компоновал новое пластическое явление и вынужден был работать без исторических сносок. Я догадался написать то, что многих волновало, интересовало. В моём творчестве была удача. Игра натолкнула меня на свой самостоятельный язык. …

Картина гораздо позже, чем плакат, стала находить своё революционное лицо. Случай с футболом — обычный случай. Я не знаю истинно художественного произведения, которое, отвечая запросам передового современника, не вынуждено было бы решать ряд задач идейного, пластического порядка, дабы быть на высоте своего времени». (1961).

Александра Григорьевна Кольцова-Бычкова (1892 — 1985) Декоративное панно. 1924-1926

В Музее Москвы открылась выставка «Москвичка. Женщины советской столицы 1920 — 1930-х». На выставке много прекрасных художников, много интересных работ из музейных и частных собраний. Особый интерес представляют залы, посвященные художницам, работавшим в области декоративно-прикладного искусства, моды или текстильного дизайна, Вере Мухиной, Валентине Ходасевич, сестре великого поэта и выдающемуся мастеру аэрографии 1920-х годов Людмиле Маяковской. В этом же ряду удивительные большие декоративные панно А.Г.Кольцовой-Бычковой, выполненные в лоскутной технике.

Выставка будет открыта до конца августа.

Среди работ из собрания музея в Новом Иерусалиме ряд интересных портретов и автопортретов художников 1920-х и 1930-х

Евгений Борисович Окс (1899 — 1968). Автопортрет. 1920-е

Антонина Фёдоровна Софронова (1892 — 1966). Портрет девушки в лиловом. 1928

Татьяна Борисовна Александрова (1907 — 1987). Портрет Л.Ф.Жегина. 1928

Николай Андреевич Лаков (1894 — 1970). Портрет мужчины в шляпе. 1926

Константин Клавдианович Зефиров (1879 — 1960). Портрет жены, В.П.Зефировой. 1930-е

Александр Александрович Поманский (1906 — 1967). Автопортрет. 1926

Евгения и Надежда Погоняловы. Ресторан. 1920-е. (Фрагмент)

Детское рисование? Да. Но это та самая детскость, которой завидуют талантливые взрослые.

Сёстры Погоняловы. Ресторан. 1920-е

Надежда (1909 — 1974) и Евгения (1906 — 1993) Погоняловы были открыты и стали невероятно популярны в узких кругах знатоков и ценителей советского искусства 1920-х годов в конце 1990-х благодаря галерее «Ковчег», которая впервые представила их публике. Это рисование девочек-подростков и одновременно замечательное художественное высказывание — лёгкое, непосредственное, живое, внимательное, честное, это то настоящее детское состояние в искусстве, которым восхищаются Александр Блок и Михаил Ларионов.

Этих работ очень немного,  всего несколько десятков, но в большом ряду имён и открытий, которыми отмечена эпоха 1920-х, эти рисунки выглядят настоящими драгоценностями. Сегодня они разошлись по нескольким частным собраниям и профессиональное сообщество почти не вспоминает о них. Что же должна представлять собой культура, которая с такой лёгкостью забывает, что в её истории есть и такие замечательные и уникальные страницы, нечто, стоящее совершенно особняком, сама жизнь…

В музее Нового Иерусалима открылась выставка «Невидимы и свободны», на которой представлены почти все шедевры одной из лучших в России коллекций живописи и графики 1920-х и 1930-х годов. До 8 сентября у нас есть возможность снова видеть работы

Николая Андреевича Лакова, Татьяны Борисовны Александровой, Николая Павловича Тарасова, Николая Иосифовича Витинга, Нины Яковлевны Симонович-Ефимовой, Антонины Фёдоровны Софроновой, Льва Николаевича Соловьёва и многих других кому-то известных, а кому-то совсем неизвестных мастеров искусства ХХ века.

Искусствоведы, собравшие эту коллекцию, продолжают выполнять свои обязанности в музее. Хочется поблагодарить их за огромную работу. На неё у них ушло полвека.

Сошников Иван Сергеевич (1914 — 1988) Ива цветёт. 1954-1957

А такой была весна семьдесят лет назад. Почти семьдесят. Такое же бледное небо, большей частью серое, и немного голубое, уже отцветает верба… А вот искусство стало совсем другим. И дело не только в том, что оно отказалось от отображения реального мира как эпизода вечности. Оно отказалось от своей роли универсального языка человечества, связывающего страны, народы и эпохи и стало чем-то совсем иным. Чем? Это и есть главный вопрос. Наверное, прежде всего — формой самоопределения новых элит, индустриальным продуктом, обретающем ценность на рынке массовой культуры (пусть даже в секторе роскоши) и инструментом манипуляции. Применение простой логики — посмотрите на то, как общество отказывалось принимать художников-новаторов в XIX веке и как высоко их оценили позже, позволяет играть смыслами: теперь всё, что появляется на арене культурной жизни, можно объявить потенциально сверхценным для истории и человечества.

Ростислав Николаевич Барто (1902 — 1974) Весна. Произрастания. 1973 Монотипия.

Поздние монотипии Ростислава Барто обретают новое качество. Это тревожная, бледная истончённость, прозрачность, почти призрачность, материя на границе материальности, едва узнающая себя форма, забывчивость или не помнящее себя существование. Пробуждение природы похоже на пробуждение во сне, когда нам снится, что мы проснулись, и не сразу, в какой-то момент мы чувствуем, что продолжаем находиться во власти сна.

Эти весенние пейзажи изображают мир, погружённый в густой туман, как будто мы живём в аквариуме, как рыбки, тритоны и саламандры в комнате у художника. Как будто жизнь теряет сознание. Грустный, блёклый, запутавшийся в себе, по инерции существующий мир. Он то ли существует и произрастает во сне, то ли снится, то ли у него нет сил проснуться.

Александра Григорьевна Кольцова-Бычкова (1892 -1985) Парижанка. 1931

Одна из многочисленных «парижанок» А.Г.Кольцовой-Бычковой. Под таким же названием она с иронией писала некоторые из своих автопортретов парижского периода. Как будто смотрела на саму себя с удивлением, как героиня Любови Орловой из кинофильма «Светлый путь». В самом деле, она, старшая из восьми детей в семье москвичей первого поколения, живёт в Париже, участвует в художественной жизни Парижа, ведёт переписку с Синьяком, сливается с нарядной толпой, приветствующей музыкальные эксперименты Жозефины Бейкер… Ей вполне доставало ума, точнее, остроумия, самоиронии и проницательности, чтобы относиться к событиям своей жизни с какой-то благодарностью и скромностью. Она не любовалась собой, а трудилась, и всё, что было, было благодаря постоянной и по-настоящему творческой работе. Она жила тем, что было по-настоящему интересно, и умела сделать любимое дело источником средств к существованию. Плюс — она давала работу другим. Это и есть благородство

Александра Григорьевна Кольцова-Бычкова (1892 — 1985) Elle chante. (Она поёт). Париж. 1931

Родители Александры Григорьевны были москвичами в первом поколении. Отец приехал в столицу на заработки из деревни Федорино Калужской губернии, когда ему не было 12 лет, и всю жизнь работал на ткацких фабриках приказчиком, конторщиком, служащим, а мать, Ирина Афанасьевна, приехала в Москву в возрасте 8 лет с родителями; они имели в Сокольниках маленький магазин, точнее, лавку. Ирина была направлена ученицей к портнихе, вышла замуж, когда ей было 15 лет и родила 8 детей. Александра была старшей.

А.Г. с детства занималась вышиванием, шитьём, рукоделием, в 1912 году поступила в Строгановское училище и закончила его в 1916. В 1918 -1921 посещала занятия в ГСХМ-Вхутемасе, тогда же, в начале 1920-х занималась балетным танцем, работала театральным художником. В 1924 создала художественную мастерскую при бирже труда: бригада мастериц изготавливала модные аксессуары и предметы женской одежды.

Александра Григорьевна Кольцова-Бычкова (1892 — 1985) Парижанка. 1929

Парижский цикл А.Г.Кольцовой-Бычковой — замечательное и исключительное явление в истории советского искусства 1920-х и 1930-х годов. Работы были созданы во время достаточно продолжительной творческой командировки во Францию, где художница провела более трёх лет, с конца августа 1928 по май 1932 года. Не менее 200 рисунков, акварелей и гуашей собираются в удивительное повествование или художественный репортаж о жизни Парижа, преимущественно ночной и уличной жизни города.

Самое интересное в этих работах — интонация, с которой художница говорит об окружающих её людях и их мире: это взгляд доброжелательного и наблюдательного путешественника, благодарного гостя; она внимательна, ей интересно и весело, она никого не осуждает, не поучает, но и не восхищается тем, что не достойно восхищения. Она смотрит вокруг с искренним и живым интересом, без ханжества и лицемерия, но и без нелепого любования. Она смеётся.

8 апреля — день памяти А.Г.

Между этими картинами 12 лет. Первая написана в 1959, вторая в 1971. Человек, который выходит в пижаме в коридор квартиры в маленьком деревянном доме на Большой Полянке на первой, навсегда ушёл из мира живых и остался в памяти и снах, которые становятся реальностью, запечатлённой на картинах.

Вторая картина называется просто «Две кошки». Авторское название. В прошлом году эта картина должна была участвовать в выставке, посвящённой Кафке, но её в последний момент «забыли» включить в список. Кафка? Почему бы и нет? Логика сновидений, несколько прямолинейная эстетика снов.

Наверное, ближе всех по духу Кафке ранний Шагал. Но только ранний.

Кошки на обеих картинах становятся средоточием реальности, константой, вокруг которой что-то происходит с пространством и временем:  возвращаются вещи, которых не может быть, формы, над которыми время не властно. Вокруг них описывают свои траектории фигуры жизни и смерти, памяти и снов.

Николай Николаевич Слоневский (1909 — ?)

Очень может быть, что этот рисунок — автопортрет художника, выполненный, скорее всего, во второй половине 1920-х. Всё, что сегодня известно о Слоневском, что он учился в Киеве, в начале 1920-х уже был в Москве, занимался рисованием, с начала войны служил в действующей армии, а в начале 1950-х в течение нескольких лет оставался директором Пушкинского музея. На сегодняшний день известное его наследие — не более десяти листов графики второй половины 1920-х и письма к жене с фронта. Его ранние рисунки интересны, они поэтичны и созвучны эпохе 1920-х. Но знаем мы о нём непростильно мало, не знаем даже дату его смерти. Я слишком долго разыскивал его сына, тоже Николая Николаевича Слоневского. В позапрошлом году почти нашёл его… но, как оказалось, слишком поздно.

А этот рисунок как будто к «Плаванью» Бодлера:

«Для отрока, в ночи глядящего эстампы,

За каждым валом даль, за каждой далью вал,

Как этот мир велик в лучах рабочей лампы!

Ах, в памяти очах как безнадежно мал!»

Леонид Павлович Зусман (1906 — 1984) Две кошки. (Портрет отца). 1959

Все картины, на которых художник изобразил своего отца, объединяет особенная атмосфера сочувствия, сопереживания и грусти, как будто мы становимся свидетелями способности человека понимать очень тонкие и одновременно глубокие движения души, скрытые от равнодушного и поэтому невнимательного наблюдателя. Вот этот взгляд пожилого человека в домашней пижаме в сторону входной двери, сдержанное, слабое движение, окружённое тишиной, молчанием или короткими словами приветствия или прощания… То, что происходит, так важно, так драгоценно для него и, возможно, так незначительно, вовсе незаметно для того, кто вошёл или сейчас уходит на улицу. Очень точное, умное, очень интеллигентное искусство, настоящее русское искусство шестидесятых годов ХХ века.

Портреты составляют большой цикл, начатый в 1940-х и законченный в 1971 году. Впрочем, и позже в 1970-х Зусман возвращается к образу отца в фантасмагорических картинах-снах из цикла «Ушедшее время».

Александра Николаевна Корсакова (1904 — 1990) Inferno. (Атолл Бикини). 1946

Два авторских названия этого листа даны в разное время, на листе они написаны разными карандашами и как будто даже разным почерком. Очевидно, мысль художника, связанная с этим образом, развивается от общего к частному: бездна, в которой извиваются мучающиеся души и о которой мы больше всего знали из дантовой поэмы, раскрывается в настоящем художника как война и угроза тотального уничтожения человечества в пекле ядерной катастрофы. Поэтому Атолл Бикини. Это и есть искусство: в мимолётном и сиюминутном оно видит вневременное, а в том, что мыслится культурой как вечное, отражение сегодняшнего дня.

Леонардо да Винчи. Иоанн Креститель. 1513. Лувр

Есть произведения, есть искусство, которое с веками не становится прошлым, оно всегда присутствует в настоящем, и в этом нет никакого преувеличения и тем более никакой мистики. Всё очень просто: новые и новые поколения людей обращаются к этим картинам, люди просто подходят к ним и вдруг чувствуют, что становятся действующими лицами большой, всеобщей и невероятно интересной истории, которая касается самой тайны их жизни, появления на Земле и этого сознания своего существования, присутствия, удивительной связанности с тем, что произошло пятьсот и две или пять тысяч лет тому назад. Искусство в самом деле — разговор с вечностью. Искусство — выражение самой сути человечности, которая по-разному проявляется в разные времена, но всегда показывается лишь отчасти…

Может быть, это и так очевидно, но ведь это начало разговора о том, что такое искусство и насколько оно важно. Современность превратила его в игрушку, а оно — самый тонкий инструмент познания  человека.

Рокотов Фёдор Степанович (1735 (1736) — 1808) Портрет Александры Петровны Струйской. 1772. ГТГ

Знаменитое стихотворение, которое Николай Заболоцкий посвятил этому портрету, все знают наизусть хотя бы потому, что его читает обаятельный и печальный герой Никиты Подгорного в детективе «Подпасок с огурцом», из которого черпали и продолжают черпать знания о мире искусства в стране Советов новые русские историки, коллекционеры, искусствоведы…

И всё же ещё раз, помните последнюю строфу стихотворения:

Когда потёмки наступают

И приближается гроза,

Со дна души моей мерцают

Её прекрасные глаза.

Поэт говорит: когда моя душа погружается в темноту, свет приходит от этого взгляда с картины. Он там. Он отразился в каждом из нас и запечатлился в душе каждого, кто остановился перед ним, он стал тем, что нас объединяет, частью нашего культурного кода. Как наши книги, которые мы все читаем, чтобы знать и говорить на языке, который нам «поддержка и опора». Высочайшая вера в сочувствие — вот, наверное, что в этом взгляде…

Фёдор Константинович Константинов (1882 — 1964) Святой Марк. 1913

Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что небольшой цикл произведений на библейские и мифологические сюжеты, созданный художником в 1912 — 1913 годах во время его пребывания во Франции, имеет источником традиции народного искусства, которое немного раньше вдохновляло Кандинского и Мюнтер и явилось фундаментом становления эстетики «Синего всадника». Речь идёт, в частности, о живописи на стекле, распространенной в южных землях Германии, в Баварии и Швабии. Да, стилизаторство, но утончённое и поэтичное.

Апостол Марк проповедовал в Ливии и внутренней Африке, жил в Александрии, где и был похоронен. В 9 веке его останки были перенесены в Венецию, и с тех пор Святой Марк является покровителем этого города, а крылатый лев стал его символом.

На этом небольшом листе Святого сопровождает не только лев, но и другие звери и птицы. Сам же он говорит о Христе:

«И был Он там в пустыне сорок дней, искушаемый сатаною, и был со зверями…»

Мастер и Маргарита. Первые впечатления после просмотра. Конечно, не экранизация. Постмодернистский комментарий к биографии автора и истории романа, точнее, мифологии романа и мифологии творчества в Советском Союзе, какой её рисуют такие исследователи, как Кураев и Чудакова. Тёмное, злое, очень жёсткое и совершенно лишённое поэтики булгаковского текста высказывание. Визуальный ряд яркий, агрессивный, гипнотизирующий. Так может чувствовать мир молодое сознание, это может произвести на него сильное впечатление. Москва архитектурных проектов 1930-х с построенным Дворцом Советов, но всё ещё строящаяся, раскопанный котлован, больная и холодная фантазия строителей, убивших живую душу города; она же — выражение культуры, убивающей душу человека. Эта атмосфера вызывает в памяти «Метрополис», «Бразилию», «1984», гигантское и мёртвое пространство, в котором могут жить только лишённые сердца и совести люди. Другие здесь долго не живут. Фантасмагория или антиутопия, в которой одинокий Мастер, он же Булгаков, единственный, кто обладает талантом в обществе лжецов, лицемеров и откровенных людоедов, погибает от советской системы, предельное выражение которой — судебная психиатрия. Пытки, отречения, доносы, снова пытки… Гипертрофированно антисоветское высказывание и обычное для этой самодовольной паразитарной культуры присвоение значительно более сложного, интересного и красивого текста в качестве свидетельства своей состоятельности.

А теперь не о фильме. Знаете, мне кажется, я могу сказать, в чём ключ к тайне этой книги, то есть, почему этот текст многим кажется таким важным и почему он так своевольно ведёт себя, заставляя перечитывать книгу, следовать маршрутами её героев, шаг за шагом прослеживать исторические параллели и временные петли, узнавать в литературных героях реальных людей и видеть, как каждый новый пласт текста отсылает к новым и новым знаниям и историческим фактам, изучать, исследовать, находить новые и новые связи… Конечно, этот роман очень глубоко погружён в фундаментальнейшие тексты европейской культуры и живёт ими. Он растёт из них, но кроме того, из очень глубокого личного проживания исторического времени. Я не хочу сейчас касаться характеристики личности Михаила Афанасьевича Булгакова, но писатель он очень талантливый. Так вот роман в последние годы он писал и правил уже перед лицом вечности и разговаривал он уже со своей или открывающейся перед ним вечностью. Это очень и очень важно, зачем пишется такой текст: в романе один известный персонаж ставит вопрос «Что есть истина?» Так вот мне кажется, что вся работа над текстом последних лет жизни писателя — это погружение с уровня скольжения по поверхности событий в событийную глубину, в бездну, где сплетается многомерная ткань истории и метаистории. Это попытка в каких-то местах текста коснуться самой чудесной механики реальности, самой истинности, о которой так уклончиво даёт ответ арестант в рваном голубом хитоне. Это та глубина и та правда, которую чувствуют и могут высказать поэты, музыканты, художники; касание вечности на уровне поэтики, художественной интуиции как способа познания, когда уже нет мысли об интригах и гонорарах, успехе и квартирном вопросе.

В Москве в залах Зарядья идёт выставка произведений П.Н.Филонова «Художник Мирового расцвета». На выставке представлено около 60 работ, все шедевры из собрания ГРМ, в том числе «Перерождение интеллигента», «Крестьянская семья», «Коровницы» и «Пир королей». Один из самых интересных и глубоких мастеров всего современного искусства остаётся удивительно актуальным, он продолжает ставить перед нами такие вопросы о человеке, на которые мы сегодня, как и сто, и двести лет назад, мучительно ищем ответы: ради чего мы живём? Что мы знаем о себе и о реальности, частью которой являемся? Кто — мы и кто эти другие, в которых мы видим свои отражения?

О выставке много говорили в дни открытия, а сейчас в будний день можно совсем без очереди сразу купить билет и провести в этом маленьком зале столько времени, сколько потребуется, чем, кстати, и пользуются относительно немногочисленные посетители, подолгу и внимательно разглядывая каждый холст и каждый рисунок. Только свет ужасный, большие картины очень трудно смотреть.

Татьяна Александровна Лебедева (1906 — 1980) Автопортрет с гравюрой Утамаро. 1930-е (1940-е?)

Во время войны Т.А.Лебедева работала трафаретчицей в «Окнах ТАСС». Осенью 1941 она пишет: «В эти суровые дни, дни решающих боев за Москву… мастерская как бы рождается заново. Мастерская становится центром художественной жизни столицы. … Наша работа зачастую идёт под аккомпонимент канонады зениток». В «Окнах ТАСС» работали также Дейнека, Пименов, Люшин, Вялов, Соколов-Скаля, Черкес, Храковский… одних трафаретчиков 70 человек.

В октябре 1941 Т.А.Лебедева пишет в письме Л.П.Зусману: «Я страдаю только из-за того, что за всех волнуюсь. Всё думаю, что там ленинградцы…»

В конце 1942 Т.А.Лебедева перешла на работу корреспондентом в Совинформбюро. В это же время она больше занимается литературным трудом и пишет рассказы. Среди них «Чёрный пудель. Повесть о собачьей жизни и смерти», «Ленинградские встречи» и «Ленинградские ночи» с эпиграфом: «Памяти друзей, трагически погибших в Ленинграде зимой 1941-1942».